06.08.2019: Владимир КРУПИН. РУССКАЯ МОЗАИКА
   
   
   
   
   
   – «МОЛИТЬСЯ НАДО» – так отвечаю всегда, когда спрашивают, как поступить в различных затруднениях. Очень не всем это нравится.
   В ответ:
   – Да я молился, и что? И ничего.
   – Значит, мало молился. (Или, вариант: значит, не заслужил, мало каялся, значит, тебе полезно и пострадать…)
   А часто и так говорят:
   – Бог Всевидящий, как же Он не видит, как мне плохо? Он же Всевидящий.
   – Конечно, Всевидящий. Вот Он и видит, какой ты мужественный: тебе плохо, а ты даже и помочь тебе не просишь.
   – А как же войны, убийства?
   – А это люди так свою свободную волю проявляют. Ее им Господь дал.
   В СФЕРЕ ОБРАЗОВАНИЯ мы все почти профурсенкали и проливанили. А еще нам казалось, что чего-то добились, когда включили в программу «Основы религиозных культур и светской этики». Это означало, мы подняли руки кверху перед врагами спасения. Какая этика, какие основы? Это не польза, а прямой вред.
   Молодая мама восторженно говорит: «У меня Лидочка уже знает и буддизм, и мусульманство. Сегодня у них встреча с протестантами». Вот так вот. И Лидочке этой Церковь наша не нужна. Зачем стоять в храме, когда она и так грамотная.
   Христианство гонимо, почему? Оно не походило и не хотело походить на мир, в котором живет, оно хотело жить со Христом, Которого мир не признал. Стоит Церковь на крови мучеников, иначе бы давно ее не было.
   И уже давным-давно бы провалились в ад. А так – малое стадо – живём.
   Нельзя нам ничего общего иметь с государственным устройством. Церковь с раннего христианства живет на подаяния. И это очень нормально. Как только она займется вопросами собственности, экономикой, кредитованием – тут всё!
   ОТЛИЧИЕ ЧЕЛОВЕКА от животных: животного преобразует среда, а человек преобразует среду. Но как? Калечит ее, тем самым калеча себя.
   Тут и Кант ему помогает, по Канту счастье – удовлетворение всех наших потребностей. А вот у меня потребность, чтобы ни Канта, ни Ницше, ни Шопенгауэра мы не читали. Как с этим быть? А пока я несчастлив.
   «Раньше мы куда ходили и чего боялися? Или пива не пивали, или не диралися?»
   Поет под гитару: «Из 60-х: “Не хочу, не могу без мечты // Ты меня до нее не проводишь // Все прекрасно, мой друг, // Что же ты, с кем же ты // Проходными дворами уходишь?”»
   ЕДЕМ В МАШИНЕ большого начальника. Говорить невозможно: трещит релейная связь, три мобильника, еще и помощник сует ему трубку, и через него пытаются решать вопросы.
   – Ну, у тебя тут передвижной Смольный!
   Начальнику нравится сравнение. А я, хоть мой мобильник ни разу не звякнул, выхожу из машины полуживой – начальнику хоть бы что. Как соколик.
   – И каждый день у тебя так? И каждый час?
   – А как иначе?
   ЛЕНИНИАНА – перед столетием вождя. В редакции литературно-драматических передач, литдрамы снимается фильм о режиссере ленинской тематики Марке Донском. Включается в фильм отрывок из его съемок. Кричит на актера в гриме вождя: «Сделай умное лицо, ты же Ленин!» Подходит, берет «вождя» за подбородок, вертит туда и сюда. Доволен: «Ну что, грим – нормалек, давай над взглядом поработай».
   РЕБЕНКА, ДА И ВЗРОСЛОГО можно защекотать до смерти. Щекотать не останавливаясь, у него нет сил сопротивляться. Сейчас, как бы ни убаюкивали нас, что жизнь все лучше – она все тяжелее: состояние нервной усталости убийственнее усталости физической. И тогда подключается наркотик – смех. Да, это наркотик. Вроде веселится народ, смеется до слез (это видно на экране. – В.К.), потом (это не показывается. – В.К.) плачет. Отдал силы бесам.
   Бедные люди! Хочется им веселья, они за это платят и что получают?
   НА ЗАПАДЕ ЖЕНЩИНАМ тяжело мужу не изменять. Почему? Ну как же: назовут Жоржеттой или Жозефиной – с таким именем поневоле согрешишь. Это не наши Зинаида и Клава – к себе не подпустят. А у Достоевского, помните: «Француженки хранят себя до замужества, а замуж выходят для того, чтобы сразу же начать изменять мужу».
   – Где это?
   – В Дневниках, в воспоминаниях о летних впечатлениях.
   ЕХАЛИ ПО КОЛЬСКОМУ полуострову. Часами за окнами страшные виды: развороченная земля, обугленные деревья, огромные пространства не до конца сгоревших лесов.
   Молча смотрели. Валя откинулся на спинку сиденья: «Природа рано или поздно насилия над собой не потерпит. Стряхнет человека с себя».
   КТО ВИДЕЛ, как умирают воробьи, кроме китайцев?
   
   ГОВОРЯТ, что девки – дуры,
   Это парни – дураки.
   Провожают зря до дому,
   Рвут последние сапоги.
   
   Гармонисту за игру рубашонка синяя,
   Чтобы милочка присохла
   Самая красивая.
   
   Из большой деревни
   В маленькую ходил, буду ходить.
   Девчонку маленькую ростиком
   Любил, буду любить.
   
   Парень ходит по деревне,
   Хочет, видно, нравиться.
   Я надену бело платье,
   Буду я красавица.
   
   Чистопольские девчонки
   Гуляют весело.
   У кого работы много,
   У них делать нечего.
   
   ДЕРЕВЕНСКАЯ УЛИЦА. Вечер. Садится солнце. Тепло. Девочки стирают тряпочки в маленьком тазике. Самая маленькая расстилает тряпочки на траве. Еще одна девочка тут же танцует с игрушкой, с шагающим роботом.
   ТЕРНОВЫЕ ВЕНЦЫ в лавочке на улице Старого города. Боясь уколоться, беру в руки. Продавец ловко хватает еще один и, то ли думая, что я не знаю, что это такое, то ли он так шутит, примеряет венец мне на голову.
   ИЗ ВСЕГО СГОРЕВШЕГО в пожарах жальче всего (жальче – слово такое есть? Тут подходит. – В.К.) рукопись повести «О неумытиках». Ее мы с Катечкой писали постоянно. Она не засыпала без новой главы. «Катерина, мы уже все-все про них рассказали: и как они на фигурное катание ходили и на музыку, и как картошку чистили, пол мыли… все перемазюкались, что еще?» – «А теперь, как неумытики связывали слова». – «А как?» – «А ты сам сказал: “Этот Ламсик двух слов связать не мог и молчал. Это когда Гранька и Аргута уговаривали Мосю-карапуза не лежать у дверей. А Ламсик не уговаривал”».
   Вот что внезапно вспомнилось. Такие там у нас были герои повести: Мося-карапуз, Гранька, Аргута, Ламсик… Вставлялись и другие, выдергиваясь из словесной тьмы. Жил же в ней какой-то Ламсик.
   Там, помню, этот Ламсик не только двух слов связать не мог, но и полтора не мог. И не мог уговорить Мосю-карапуза не лежать у дверей. Потому что когда двери открывали, то дверь стукала Мосю по голове. «Пусть тогда лежит, – говорила Гранька, – он уже привык».
   Так и остался Мося-карапуз лежащим у входных дверей. Но уже никто в повести в эту дверь не входит, не выходит и по голове его дверь не стукает. И повести нет – сгорела. И Екатерина, человек весьма одаренный, ее не вспоминает. Забыла детство, папу? И это жальче всего.
   «АЛЛАХ! КАК МНОГО дам Востока прекрасных, – думал паладин, – здесь, будет счастие восторга, его душа моя исторгла… Я полюбил! Но как прискорбно: отвергнут ими! Вновь один. Арабским солнышком палимый, бреду как дервиш-пилигрим. Иду, идет навстречу Рима с улыбкой палестинской примы, но… с ней супруг. Аллах керим! (Палестина)
   НЕ ПАРЫ ПОДБИРАЮТСЯ по характеру – да и кто их подбирает: будешь подбирать, еще хуже будет, а характер вырабатывается постепенно у каждой новой пары. Но советы старших надо слушать. И выбирать не в хороводе, а в огороде. И помнить хотя бы Карамзина: где еще девушка могла увидеть суженого? Только в церкви.
   СУМАСШЕДШИЙ – ДРУГОМУ в палате:
   – Меня ищут, за мной идут контрольные слежчики».
   Тот ему советует:
   – Разденься, голого не узнают. И иди, только не бегом, будто гуляешь.
   Они здоровы внутри своего мира. Объективная реальность для них – их восприятие мира. А чем она объективна? Только внешне: идет дождь, снег... А восприятие не может быть объективным. У каждого в меру рассудка.
   ОПЯТЬ ЖЕ ШЕСТИДЕСЯТЫЕ – наступление по всем видам искусств. Но как? Если музыка – твист, шейк; если рисунки – выдрючивание; если литература – следование Хэму и Набокову, то есть опять же пусть интересная, но выхолощенная форма.
   Вспомнилось, когда выпала бумажка начала 70-х, дочка принесла и кривлялась, и ей нравилось: «Шейк – модный танец, привез американец. Придумали индейцы, а пляшут европейцы. Шейк рукой, шейк ногой, шейк о стенку головой!»
   Вот именно – о стенку головой. И росли ударенными.
   НЕВРАСТЕНИЯ, ВОЗРАСТАНИЕ нервных болезней – это от желания человека жить по-своему, а не по-Божескому.
   Самоутверждение личности – источник ее распада. Корень грехов в нежелании (неумении) выйти из формулы равенства «Я равно Я». Это калечит отношение к Богу, извращает нравственную, а затем и телесную жизнь.
   ДА И БЫЛ ЛИ тот день, не выдумал ли я его? Я, крохотный человечек, хожу по двору и захожу в заросли огромных лопухов у забора. И нисколько не страшно. Чистая сухая земля, бледные травки. Я босиком в белой рубашечке. Надо мной зеленая крыша широких листьев.
   Я ЛЮБИЛ РОССИЮ, жил в ней и для нее. И то, что дети, страшно вымолвить, считают русских злыми, американцев добрыми, что Россия – агрессор, Америка – миротворец?
   Бог им судья. Это, конечно, русские раздавали одеяла, зараженные чумой, чтобы аборигены быстрее вымирали.
   ИНОГДА ВСПЫХИВАЕТ вот какая надежда, что эти записи спустя время будут интересны. Рассуждаю так: если Господь дал мне дар переводить впечатлении жизни на бумагу, то, значит, это Ему надо. Сам я и без записей могу заплакать от сострадания и засмеяться от чужой радости. Зачем записывать о людях и птичках, будто птички и без записи о них не проживут, а люди и сами с усами. Так же все любят ночного соловья, аромат жасмина, движение звезд… Но ведь не болезнь же, не зуд – записывать. Понуждение взять перо откуда пришло? Почему мне доверено?
   Сейчас упал лепесток тюльпана, который для чего (кого?) жил? Никто же его не видел, не было меня тут месяц. Упал и окончательно умирает. Но цвел, но радовался. И не знал о смерти. Служил шмелям, и пчелам, и бабочкам. Божьим тварям служил – значит, и Богу.
   И еще остались лепестки. Упадут к утру. И в моем сне обрушатся. Как мироздание.
   ДОЖДЬ ПОШЕЛ. Пришел к нам. Дождь такой обильный, спокойный. Что там наши поливания из лейки перед дождем. Кажется, что флоксы даже жмурятся от удовольствия, от этой ласки с небес. Голубые стрелы ириса и белые – гладиолусов, пышные пионы, склоненные георгины – все замерло, все отдавалось на волю Божию.
   Вдруг к скворечнику как-то снизу вынырнул скворушка с гусеницами в клюве.
   «Что, миленький, деточкам и женушке покушать принес?» – спросил я его, и внезапные слезы появились вдруг. Видимо, что-то внутри меня представило, как скворчик летел за кормом детям по дождю, весь вымок, искал гусениц, возвращался под ударами холодных капель по крыльям. Я думал, он в скворечнике отсидится, обсохнет, но он тут выскочил, встряхнулся и умчался. Не жена же его выгнала – сам так любит детей.
   Скажут – инстинкт. Хоть как назови, а любовь.
   О, как хорошо выйти под дождь, запрокинуть лицо и промокнуть! Стою, как растение, которое Господь поливает.
   
   
   – «МОЛИТЬСЯ НАДО» – так отвечаю всегда, когда спрашивают, как поступить в различных затруднениях. Очень не всем это нравится.
   В ответ:
   – Да я молился, и что? И ничего.
   – Значит, мало молился. (Или, вариант: значит, не заслужил, мало каялся, значит, тебе полезно и пострадать…)
   А часто и так говорят:
   – Бог Всевидящий, как же Он не видит, как мне плохо? Он же Всевидящий.
   – Конечно, Всевидящий. Вот Он и видит, какой ты мужественный: тебе плохо, а ты даже и помочь тебе не просишь.
   – А как же войны, убийства?
   – А это люди так свою свободную волю проявляют. Ее им Господь дал.
   В СФЕРЕ ОБРАЗОВАНИЯ мы все почти профурсенкали и проливанили. А еще нам казалось, что чего-то добились, когда включили в программу «Основы религиозных культур и светской этики». Это означало, мы подняли руки кверху перед врагами спасения. Какая этика, какие основы? Это не польза, а прямой вред.
   Молодая мама восторженно говорит: «У меня Лидочка уже знает и буддизм, и мусульманство. Сегодня у них встреча с протестантами». Вот так вот. И Лидочке этой Церковь наша не нужна. Зачем стоять в храме, когда она и так грамотная.
   Христианство гонимо, почему? Оно не походило и не хотело походить на мир, в котором живет, оно хотело жить со Христом, Которого мир не признал. Стоит Церковь на крови мучеников, иначе бы давно ее не было.
   И уже давным-давно бы провалились в ад. А так – малое стадо – живём.
   Нельзя нам ничего общего иметь с государственным устройством. Церковь с раннего христианства живет на подаяния. И это очень нормально. Как только она займется вопросами собственности, экономикой, кредитованием – тут всё!
   ОТЛИЧИЕ ЧЕЛОВЕКА от животных: животного преобразует среда, а человек преобразует среду. Но как? Калечит ее, тем самым калеча себя.
   Тут и Кант ему помогает, по Канту счастье – удовлетворение всех наших потребностей. А вот у меня потребность, чтобы ни Канта, ни Ницше, ни Шопенгауэра мы не читали. Как с этим быть? А пока я несчастлив.
   «Раньше мы куда ходили и чего боялися? Или пива не пивали, или не диралися?»
   Поет под гитару: «Из 60-х: “Не хочу, не могу без мечты // Ты меня до нее не проводишь // Все прекрасно, мой друг, // Что же ты, с кем же ты // Проходными дворами уходишь?”»
   ЕДЕМ В МАШИНЕ большого начальника. Говорить невозможно: трещит релейная связь, три мобильника, еще и помощник сует ему трубку, и через него пытаются решать вопросы.
   – Ну, у тебя тут передвижной Смольный!
   Начальнику нравится сравнение. А я, хоть мой мобильник ни разу не звякнул, выхожу из машины полуживой – начальнику хоть бы что. Как соколик.
   – И каждый день у тебя так? И каждый час?
   – А как иначе?
   ЛЕНИНИАНА – перед столетием вождя. В редакции литературно-драматических передач, литдрамы снимается фильм о режиссере ленинской тематики Марке Донском. Включается в фильм отрывок из его съемок. Кричит на актера в гриме вождя: «Сделай умное лицо, ты же Ленин!» Подходит, берет «вождя» за подбородок, вертит туда и сюда. Доволен: «Ну что, грим – нормалек, давай над взглядом поработай».
   РЕБЕНКА, ДА И ВЗРОСЛОГО можно защекотать до смерти. Щекотать не останавливаясь, у него нет сил сопротивляться. Сейчас, как бы ни убаюкивали нас, что жизнь все лучше – она все тяжелее: состояние нервной усталости убийственнее усталости физической. И тогда подключается наркотик – смех. Да, это наркотик. Вроде веселится народ, смеется до слез (это видно на экране. – В.К.), потом (это не показывается. – В.К.) плачет. Отдал силы бесам.
   Бедные люди! Хочется им веселья, они за это платят и что получают?
   НА ЗАПАДЕ ЖЕНЩИНАМ тяжело мужу не изменять. Почему? Ну как же: назовут Жоржеттой или Жозефиной – с таким именем поневоле согрешишь. Это не наши Зинаида и Клава – к себе не подпустят. А у Достоевского, помните: «Француженки хранят себя до замужества, а замуж выходят для того, чтобы сразу же начать изменять мужу».
   – Где это?
   – В Дневниках, в воспоминаниях о летних впечатлениях.
   ЕХАЛИ ПО КОЛЬСКОМУ полуострову. Часами за окнами страшные виды: развороченная земля, обугленные деревья, огромные пространства не до конца сгоревших лесов.
   Молча смотрели. Валя откинулся на спинку сиденья: «Природа рано или поздно насилия над собой не потерпит. Стряхнет человека с себя».
   КТО ВИДЕЛ, как умирают воробьи, кроме китайцев?
   
   ГОВОРЯТ, что девки – дуры,
   Это парни – дураки.
   Провожают зря до дому,
   Рвут последние сапоги.
   
   Гармонисту за игру рубашонка синяя,
   Чтобы милочка присохла
   Самая красивая.
   
   Из большой деревни
   В маленькую ходил, буду ходить.
   Девчонку маленькую ростиком
   Любил, буду любить.
   
   Парень ходит по деревне,
   Хочет, видно, нравиться.
   Я надену бело платье,
   Буду я красавица.
   
   Чистопольские девчонки
   Гуляют весело.
   У кого работы много,
   У них делать нечего.
   
   ДЕРЕВЕНСКАЯ УЛИЦА. Вечер. Садится солнце. Тепло. Девочки стирают тряпочки в маленьком тазике. Самая маленькая расстилает тряпочки на траве. Еще одна девочка тут же танцует с игрушкой, с шагающим роботом.
   ТЕРНОВЫЕ ВЕНЦЫ в лавочке на улице Старого города. Боясь уколоться, беру в руки. Продавец ловко хватает еще один и, то ли думая, что я не знаю, что это такое, то ли он так шутит, примеряет венец мне на голову.
   ИЗ ВСЕГО СГОРЕВШЕГО в пожарах жальче всего (жальче – слово такое есть? Тут подходит. – В.К.) рукопись повести «О неумытиках». Ее мы с Катечкой писали постоянно. Она не засыпала без новой главы. «Катерина, мы уже все-все про них рассказали: и как они на фигурное катание ходили и на музыку, и как картошку чистили, пол мыли… все перемазюкались, что еще?» – «А теперь, как неумытики связывали слова». – «А как?» – «А ты сам сказал: “Этот Ламсик двух слов связать не мог и молчал. Это когда Гранька и Аргута уговаривали Мосю-карапуза не лежать у дверей. А Ламсик не уговаривал”».
   Вот что внезапно вспомнилось. Такие там у нас были герои повести: Мося-карапуз, Гранька, Аргута, Ламсик… Вставлялись и другие, выдергиваясь из словесной тьмы. Жил же в ней какой-то Ламсик.
   Там, помню, этот Ламсик не только двух слов связать не мог, но и полтора не мог. И не мог уговорить Мосю-карапуза не лежать у дверей. Потому что когда двери открывали, то дверь стукала Мосю по голове. «Пусть тогда лежит, – говорила Гранька, – он уже привык».
   Так и остался Мося-карапуз лежащим у входных дверей. Но уже никто в повести в эту дверь не входит, не выходит и по голове его дверь не стукает. И повести нет – сгорела. И Екатерина, человек весьма одаренный, ее не вспоминает. Забыла детство, папу? И это жальче всего.
   «АЛЛАХ! КАК МНОГО дам Востока прекрасных, – думал паладин, – здесь, будет счастие восторга, его душа моя исторгла… Я полюбил! Но как прискорбно: отвергнут ими! Вновь один. Арабским солнышком палимый, бреду как дервиш-пилигрим. Иду, идет навстречу Рима с улыбкой палестинской примы, но… с ней супруг. Аллах керим! (Палестина)
   НЕ ПАРЫ ПОДБИРАЮТСЯ по характеру – да и кто их подбирает: будешь подбирать, еще хуже будет, а характер вырабатывается постепенно у каждой новой пары. Но советы старших надо слушать. И выбирать не в хороводе, а в огороде. И помнить хотя бы Карамзина: где еще девушка могла увидеть суженого? Только в церкви.
   СУМАСШЕДШИЙ – ДРУГОМУ в палате:
   – Меня ищут, за мной идут контрольные слежчики».
   Тот ему советует:
   – Разденься, голого не узнают. И иди, только не бегом, будто гуляешь.
   Они здоровы внутри своего мира. Объективная реальность для них – их восприятие мира. А чем она объективна? Только внешне: идет дождь, снег... А восприятие не может быть объективным. У каждого в меру рассудка.
   ОПЯТЬ ЖЕ ШЕСТИДЕСЯТЫЕ – наступление по всем видам искусств. Но как? Если музыка – твист, шейк; если рисунки – выдрючивание; если литература – следование Хэму и Набокову, то есть опять же пусть интересная, но выхолощенная форма.
   Вспомнилось, когда выпала бумажка начала 70-х, дочка принесла и кривлялась, и ей нравилось: «Шейк – модный танец, привез американец. Придумали индейцы, а пляшут европейцы. Шейк рукой, шейк ногой, шейк о стенку головой!»
   Вот именно – о стенку головой. И росли ударенными.
   НЕВРАСТЕНИЯ, ВОЗРАСТАНИЕ нервных болезней – это от желания человека жить по-своему, а не по-Божескому.
   Самоутверждение личности – источник ее распада. Корень грехов в нежелании (неумении) выйти из формулы равенства «Я равно Я». Это калечит отношение к Богу, извращает нравственную, а затем и телесную жизнь.
   ДА И БЫЛ ЛИ тот день, не выдумал ли я его? Я, крохотный человечек, хожу по двору и захожу в заросли огромных лопухов у забора. И нисколько не страшно. Чистая сухая земля, бледные травки. Я босиком в белой рубашечке. Надо мной зеленая крыша широких листьев.
   Я ЛЮБИЛ РОССИЮ, жил в ней и для нее. И то, что дети, страшно вымолвить, считают русских злыми, американцев добрыми, что Россия – агрессор, Америка – миротворец?
   Бог им судья. Это, конечно, русские раздавали одеяла, зараженные чумой, чтобы аборигены быстрее вымирали.
   ИНОГДА ВСПЫХИВАЕТ вот какая надежда, что эти записи спустя время будут интересны. Рассуждаю так: если Господь дал мне дар переводить впечатлении жизни на бумагу, то, значит, это Ему надо. Сам я и без записей могу заплакать от сострадания и засмеяться от чужой радости. Зачем записывать о людях и птичках, будто птички и без записи о них не проживут, а люди и сами с усами. Так же все любят ночного соловья, аромат жасмина, движение звезд… Но ведь не болезнь же, не зуд – записывать. Понуждение взять перо откуда пришло? Почему мне доверено?
   Сейчас упал лепесток тюльпана, который для чего (кого?) жил? Никто же его не видел, не было меня тут месяц. Упал и окончательно умирает. Но цвел, но радовался. И не знал о смерти. Служил шмелям, и пчелам, и бабочкам. Божьим тварям служил – значит, и Богу.
   И еще остались лепестки. Упадут к утру. И в моем сне обрушатся. Как мироздание.
   ДОЖДЬ ПОШЕЛ. Пришел к нам. Дождь такой обильный, спокойный. Что там наши поливания из лейки перед дождем. Кажется, что флоксы даже жмурятся от удовольствия, от этой ласки с небес. Голубые стрелы ириса и белые – гладиолусов, пышные пионы, склоненные георгины – все замерло, все отдавалось на волю Божию.
   Вдруг к скворечнику как-то снизу вынырнул скворушка с гусеницами в клюве.
   «Что, миленький, деточкам и женушке покушать принес?» – спросил я его, и внезапные слезы появились вдруг. Видимо, что-то внутри меня представило, как скворчик летел за кормом детям по дождю, весь вымок, искал гусениц, возвращался под ударами холодных капель по крыльям. Я думал, он в скворечнике отсидится, обсохнет, но он тут выскочил, встряхнулся и умчался. Не жена же его выгнала – сам так любит детей.
   Скажут – инстинкт. Хоть как назови, а любовь.
   О, как хорошо выйти под дождь, запрокинуть лицо и промокнуть! Стою, как растение, которое Господь поливает.



  Copyright ©2001 "Русский Вестник"
E-mail: rusvest@rv.ru   
Error: Cache dir: Permission denied!

Rambler's Top100 TopList Rambler's Top100
Посадка и уход за садом и огородом

технический дизайн ALBION