04.07.2018: ВЯТСКИЙ ЖАВОРОНОК
Беседа с православным писателем Владимиром Николаевичем Крупиным

   
   
   «Великая радость – быть собеседником Владимира Николаевича Крупина, очевидцем его писательских буден и праздников, тревог и радостей, заслушиваться, наслаждаться его образным языком», – говорит Инна Воронова (Воскобойникова), биограф известного писателя. Сейчас она работает над книгой «Вятский жаворонок» о Владимире Крупине. В эту книгу войдет и эта, уже вторая по счету, беседа-интервью с замечательным русским писателем, первым лауреатом Патриаршей литературной премии (2011 год) Владимиром Крупиным.
   
   
   – Владимир Николаевич, если бы была чудесная возможность вернуться на время назад, в какой уголок своего прошлого Вы бы заглянули? Какой бы эпизод повторили?
   – О, я бы еще у этой «машины времени» вертолет попросил, и за десять минут пролетел бы и над своим селом, и от него слетал бы во все стороны света, где все дороги и тропинки исходил: к реке детства, на наши заречные луга, в леса, куда ходили за ягодами-грибами, увидел бы знакомые деревни, поля – о, если бы! Озарилось бы в памяти души счастье сенокоса, костры и купания, песни и танцы наших вечеров.
   Но это счастье могло бы повториться только в случае, если я полечу и в том времени, и над теми деревнями. А если сейчас, то лучше не надо: это одно горе – смотреть сейчас на мою родину: умирают деревни, а то их вовсе нет, обмелели речки, высохли пруды, задичали поля, выруб­лены леса...
   Но такая «машина времени» есть – она во мне, и не на десять минут, а даже и на часы воспоминаний. Она сама по себе включается, когда мне тяжело, и время моего детства приходит ко мне, как спасательный круг к тонущему.
   
   – Вы педагог, тонко чувствуете деток, может, подскажете, Владимир Николаевич, как в век компьютерных технологий научить деток этой простоте, чтобы они от малого были счастливы?
   – Меня бы кто научил! Сапожник без сапог – вот кто я. Других детей учу, своих не получается. Уже и не пытаюсь, только молюсь, полагаюсь на милость Божию. Но меня-то кто учил? Великое из великих счастье, что я родился именно у своих мамы и папы. Но ведь и мои дети тоже от мамы и папы. Да, так, но мои-то мама и папа – люди от земли. От леса и реки, от поля и огорода. Из православных семей. Счастье, что телевизор увидел я только в девятнадцать лет в армии. Что знал уже к тому времени, как достается хлеб, как зарабатывается каждая копейка, испытал бедность. Научился дорожить семьей, друзьями. Такого наследникам моим не досталось. Мы с женой растили их на московском асфальте. Ни дачи, никакого даже крохотного участка земли, кроме цветков на подоконнике. Ни собачки во дворе, ни самого двора, ни русской печи. Ни коровки в хлеву, ни пения петухов. Ни радостей сенокоса, ни рыбной ловли. Ни купания в реке, воду которой пили мы в любом месте, и вода эта была целебная. Замков не помню. Зимние снега, метели, бураны, летние ливни и грозы – разве это может быть в Москве? То есть мое ощущение родины, трудов на земле не могло привиться моим детям и внукам. На пальцах понятие родины не объяснишь. Оно в примере жизни. А в Москве какой пример я мог подать? Книги вслух читал? О жизни русской? А жизнью жил не русской, оторванной от земли. Они хорошие, мои дети и внуки, умные, красивые, но они опылялись жизнью во многом искусственной, обеспеченной. Вот папа-мама, вот магазин. И всё есть, и всё доступно. Вот папины-мамины карманы, вот покупки. А это самая питательная среда для выращивания эгоистов.
   Так что же, что я могу подсказать? Горожане, заводите обязательно хотя бы маленькие дачки, если уж нет возможности совсем переехать в сельскую местность, так скорее защитите детей от соблазнов мира сего. Жизнь на земле – вот школа простоты. Да, и еще. Чем больше детей в семье, тем легче их растить. И тем дешевле даже. И главное – Православная Церковь!
   
   – Чего же больше в Вашей профессии писателя: радостей или огорчений?
   – Конечно, огорчений. И даже полное разочарование в профессии. А ничего другого делать уже не могу. И как, и кто уловил меня мечтой о писательстве? Казалось тогда: вот осчастливлю мир. Писал: «Отец, я сделаю то, что ты не успел свершить». Оказалось обещание болтовней – не только не свершил, а при моей жизни мир стал только хуже. И от сына не жду, что он запряжется в те же оглобли, что и мы с отцом и дедом, нет, другие поколения идут за нами. Ничего им наше святое не свято. Понятия родины, подвига, родной земли у них размыты. Вот с таким горем в душе как доживать?
   – Но как же все-таки взращивать в молодежи любовь к родной культуре?
   – Знаете, иногда бывает наоборот: мнения иностранцев о нашей культуре, о нашей истории влияют сильнее, чем все наши самые правильные слова. Например, у женской половины великий авторитет Коко Шанель, все её знают – это знаменитая диктаторша моды в одежде и запахах. И вот нашел у нее высказывания. Цитирую: «Русские очаровали меня... Русские подобны природе, они никогда не бывают вульгарны».
   А вот ее слова об Америке: «Америка пропащая страна, там ценят только комфорт». Или о Франции: «В Париже каждый пробивается с помощью локтей». А вот это выражение самое восхитительное: «Если человек любит деньги, значит, он болен».
   Замечал, что на женщин эти высказывания действуют. А Айседора Дункан? Как она клеймила американцев. Легко найти. Так что «гран мерси» этим дамам.
   
   – Как у Вас появляется замысел новой книги?
   – Не знаю, как у других, а у меня во многом из чувства протеста, из желания противостать оскорблению нравственного чувства.
   Повесть «И вот приходит мне повестка» стал писать после того, как увидел журналистов одного телеканала, которые вместе с юристами учили молодежь, как «закосить» от армии. Всё во мне возмутилось: я вспомнил, как мы рвались в армию, каким святым для нас было звание защитника Оте­чества!
   Повесть «Люби меня, как я тебя» со­здавалась как протест против оскорбления понятия любви, превращения её в партнерство, в средство для достижения материальных выгод. «А вы изменяли мужу? – допрашивает ведущая участницу шоу. – Нет? Ну что вы такая отсталая? Изменяйте непременно, это очень освежает жизнь». Сразу сел писать свой ответ на это растление...
   Но раньше еще были повести «В Дымковской слободе» и «Большая жизнь маленького Ванечки». Они против «поттеризации» и «покемонства» детства, они защищают семью, в которой любовь и согласие традиционно русские, православные. Повести мне еще дороги и потому, что я писал их после тяжелых операций, и они лечили меня лучше всяких лекарств.
   ...Как же безжалостно обокрали все эти «гаджеты» нынешних детей! Куцые электронные игры, развращающие компьютерные сайты, примеры из книг и фильмов, где нечистая сила машет хвостом на каждой странице, страх перед улицей, постоянное несчастье от невозможности быть с родителями не десять минут в день, отсутствие в детстве реки, леса, домашних животных, возможности приучиться к ремеслам, замена всего этого синтетической жвачкой голубого экрана... как только еще они держатся, дети, вырастают все-таки порядочными людьми?
   У меня было счастливейшее детство – я вырастал без компьютера и телевизора, но было всё то главное, что входит в понятие Родины.
   
   – Гоголь прекрасно шил, Даль, Чехов и Булгаков лечили людей, Пришвин был землеустроителем... А у Вас есть вторая профессия?
   – Нет, похвалиться нечем. Сельский мальчишка, я просто обязан был уметь и умел строгать, пилить, косить, знать технику. Конечно, старший брат всё делал лучше меня, но не успел я чему-то от него научиться, как подпер всё умеющий младший брат. Но скворечник, полку мог сделать. На токарном станке работал, на фрезерном. На тракторе, на комбайне. Всё потом в армии пригодилось. И БМП, и БТР, и танк водил.
   Но более техники прилегало к сердцу крестьянство: кони, сенокос, осенние работы в колхозах. Всегда какие-то радостные: уборка картошки, теребление льна, труды на зерносушилке, много всего. И как-то особо не хотелось вникать в то, как подшить валенки, прибить подметку, потому что всегда это делали братья. Но и лодырем не был, дрова всю зиму пилить-колоть, воду носить – всего доставалось. Но это и была жизнь, и ничего в ней не было «крепостного». Либералы в 1990-х пищали, что в советское время детей эксплуатировали. Так дети и вырастали от такой «эксплуатации» закаленными к жизненным невзгодам. Не на Болотную площадь бежали митинговать, а к трудам во славу Отечества.
   И не надо о писательских трудах думать как о чем-то необыкновенном, таком, что даже оторваться от них и сходить за картошкой неприлично. Работа и работа. Ну да, специфика, ну да, не такой, как все. Да ведь и все не такие, как все.
   
   – Вы всё время в дороге – или по московским улочкам, или по дорогам России... И ритм Ваш таким остается уже на протяжении многих лет...
   – И сам, признаюсь, не могу понять, как же я позволил жизни так вот лихо закрутить меня, что приходится с годами не снижать, а только усиливать скорости жизни. Оно и хорошо: вроде и не стареешь, да оно же и плохо: совсем почти не работаешь. То есть если принимать за работу выступления, какие-то предисловия к чужим книгам, статьи – отклики на современность, то да, работаешь, и много. И это, получается, тоже дано мне Господом Богом, и это могу, и это нужно, но главное-то для меня – несомненно, это писательство. Это и самое трудное, но это и самое любимое.
   
   – А когда отдыхаете?
   – Да никогда. К старости я стал быстрее бегать, чем в юности. И сразу предвижу вопрос: откуда беру силы? И сразу отвечаю: только с Божией помощью. Только! Никаких спецпитаний, упражнений. Вспомните монахов – по сто лет жили, питание: хлеб и овощи. Они физзарядку не делали. Смешно представить схимника, который, помолясь, начинает махать руками-ногами, приседать, отжиматься, вращать туловищем. Не представляете? И я не представляю.
   Великую силу дает Святое Причастие. Вот и молюсь вслед за святыми отцами: «Даруй ми, Господи, чистою совестию даже до последнего моего издыхания достойно причащатися святынь Твоих, во оставление грехов и в жизнь вечную».
   
   – Ваше любимое время года? Любимое время суток, кроме утра, конечно. Ведь то, что Вы «вятский жаворонок», это уже выяснили... Как относитесь к своему возрасту? Поделитесь...
   – Весна – мокро. Зима – холодно, а теплая зима еще хуже. Осень – чудо чудное, диво дивное, но всё убивают «отдаленные седой зимы угрозы». То есть вы поняли: пока отвечал на вопрос, пришел к мнению – да, это лето!
   Любимый возраст? Давным-давно, год 1974-й, написал: «И Кирпиков понял, что наступило самое радостное время в его жизни – старость».
   Любимое время суток? Тут только то, в которое работаешь и не ленишься молиться. В основном в любое время суток занимаюсь не тем, чем должен. «Не то делаю, что хочу, а чего не хочу, то делаю».
   
   – А кто вам дал самый ценный совет?

   – Не совет даже, советы. Как поступать в жизненных ситуациях. Это мама. «Смеются над тобой? А ты еще громче смейся», «С дураками не связывайся, плюнь да отойди». И еще. О лести: «В глаза хвалят дураков, а кто ругает тебя, тому поклонись». О милостыне: «Лучше всего потайно помогай, Бог увидит». И еще: «Ноги береги, с ног простывают», «В постели не залеживайся, не растягивайся. Проснулся – сразу вставай». И вообще материнский голос всегда во мне звучит. Вот её совет на преодоление всех обид и несправедливостей, обращенный к обидчикам: «Дай Бог вам здоровья, а нам терпения». «Будь сам хорош, все хорошими будут».
   И отец, и мама настолько со мною всю жизнь, что я даже и не задумывался, чему они меня научили.
   Отец... А ведь, по сути, я полное его продолжение. Он не охотник, не рыбак, и я ни к чему такому вот сугубо мужскому не пристал. Он научил главному – жизненному поведению. Я уходил в армию, он сказал на прощание два завета, оба очень жизненные: «От службы не бегай, на службу не напрашивайся» и «Вперед не суйся, сзади не оставайся». Так и живу. Он никогда не гнался за деньгами, был до изумления неприхотлив. Честен до последней копейки. В одежде был скромен. Очень радовался, когда мы, его сыновья, дарили ему свои рубашки. Много своим единственным глазом читал. Знал наизусть русскую поэтическую классику. За всех нас переживал, хотя иногда не знал, кто в какой класс перешел. Очень ответственно подписывал дневники за неделю. И за мои трояки и пары никогда не ругал. «Это, Владимир, надо подтянуть», – только и всего.
   Уже я и членом Союза писателей стал, а всё был для него ребенком. Сижу за пишущей машинкой, он переживает: «Владимир, не перетруждайся». Письма писал всегда бодрые, веселые. Всегда читал газеты, всегда переживал за события в стране и в мире. О любви к нему написал я рассказ «Отец, я еще здесь».
   
   – Какой у Вас был в жизни самый необдуманный, дерзкий поступок?
   – Думаю, это самовольная отлучка из нашей военной части Московского округа. Я дружил с девушкой, у нас была пылкая юношеская влюбленность. Она – студентка в Иваново. Переписка у нас была ежедневная, письма летели к ней и от нее ласточками. И вдруг всё оборвалось. Пишу – молчание в ответ. Весь извелся. И вот – а это было на грани уже безумия – рванул к ней в самоволку. Как меня не засекли пат­рули, как я сел в поезд, приехал в другой город, пробыл день, уехал обратно, вернулся в часть, как?..
   
   – На что Вам так и не хватило смелости?
   – Бросить всё и уйти в монастырь.
   

«Благовест»


   



  Copyright ©2001 "Русский Вестник"
E-mail: rusvest@rv.ru   
Error: Cache dir: Permission denied!

Rambler's Top100 TopList Rambler's Top100
Посадка и уход за садом и огородом

технический дизайн ALBION